С. 36: Часть писателей сражалась в рядах Красной Армии. В боевых походах сочинял стихи поэт-правдист И.Ерошин. «Царапал» острой пулей стихи «на прикладе ижевской винтовки» В.Итин.

С. 69-72: Глубоко своеобразное явление в истории литературы Сибири начала 20-х годов представляла собой фантастическо-романтическая повесть В.Итина «Открытие Риэля», написанная ещё в 1917 г. (А.М.Горький собирался напечатать её в «Летописи»), но затем переработанная и опубликованная в 1922 г. в Канске под названием «Страна Гонгури». Несмотря на многие её несовершенства, повесть была тепло встречена читателями и критикой. «Итинский романтизм вне подозрений, – писал в «Сибирских огнях» В.Правдухин, – он современен. Он расширяет наши представления о мире»¹⁹.

Повести В.Итина «Страна Гонгури» и «Урамбо»

Вивиан Азарьевич Итин (1893–1945) начинал свой творческий путь как художник-романтик. «Я был искателем чудес, невероятных и прекрасных», – писал он в сборнике стихов «Солнце сердца» (1923). Молодой писатель находился под явным влиянием революционного романтизма автора «Песни о Соколе», однако литературная неопытность начинающего писателя определила собою некоторую «книжность» его повести «Страна Гонгури».

Содержание повести возвращает читателя в суровые годы гражданской войны в Сибири: юноша-партизан Гелий, заточенный белогвардейцами в Красноярскую тюрьму вместе со старым доктором-большевиком, ожидает расстрела. Доктор погружает его в гипнотический сон, и юноша, став Риэлем, «человеком другого мира», посещает во сне страну Гонгури – страну своей поэтической мечты, переносится «в 1920-й год после революции». Проснувшись, он рассказывает обо всем виденном доктору, а утром его расстреливает белочешский офицер.

Два мира в повести противостоят друг другу. Мир реальный – тюрьма, белогвардейцы, чешские мятежники, грубость охранников, расстрелы, кровь. Это тот мир, в котором «люди лежат друг против друга, зарывшись в снег, и целятся друг в друга, и в сознании грохот, грохот, грохот». Мир идеальный («мы все время видим его и потому идем сквозь строй нашей жизни») – общество будущего, где человек свободен, где господствуют коллективные формы творчества, а города и села в лесах, садах, цветах, где отменены деньги и осуществлены полеты на другие планеты, срыты или передвинуты горы и побеждено земное тяготение. Романтическим символом этого «более совершенного» мира, мира мечты выступает прекрасная девушка Гонгури. «Среди вещей Коллы я нашел эмалевый изумительный портрет молодой девушки. Она стояла светлая, каменная, нагая. Гордый нимб озарял ее лицо. Меня слепил свет страсти, но глаза девушки были такими далекими, что было неопровержимо: только подвиг мог бы разбудить этот огонь. Вот для чего стоило жить», – рассказывает Гелий-Риэль.

Не во всём можно согласиться с автором: люди будущего в его изображении одиноки (это – «одиночество людей высокого социального строя»), в некоторых городах сохранилось немало «исторических уродов» и пережитков (город Лоэ-Лэле), особым кланом живут люди искусства и науки и т. п. Но главное даже не в этом. Риэль изобретает машину, позволяющую следовать за атомными частицами и наблюдать самые мимолётные явления жизни, замедляя их движение. Перед глазами потрясённого Риэля как бы заново развёртывается картина истории человеческого общества – от первобытных людей до эпохи революции. И всюду – войны, войны, войны. Оказывается, что и в будущемсохранятся войны – только войны с жителями других планет, как сохранится и возможность для возрождения старых порядков и нравов – рабовладения и т.п. Стыд за людей овладевает Риэлем. Он приходит к трагическому выводу, что в мире ничего не изменилось, и принимает яд.

А.М.Горький в письме к В.Итину упрекал молодого автора в том, что его повесть рыхла и описательна, требовал большей изобразительности, отмечал, что позднейшие изменения, внесённые в новый вариант²⁰, «не очень украсили» его. Не отвергая в принципе романтизм и фантастику В.Итина, Горький нацеливал внимание писателя на реальную действительность, которая сама по себе богата романтикой. «Мне кажется, что Вы, пожалуй, смогли бы хорошо писать «фантастические» рассказы. Наша фантастическая действительность этого и требует»²¹, – подчёркивал он.

Сочетание романтики революционной борьбы с условно-романтическими канонами недавнего прошлого характерно и для следующей повести В.Итина «Урамбо» (1923), в которой писатель сделал главный упор на разоблачении сил, заинтересованных в разжигании империалистических войн. Сурово осуждая жажду наживы, В. Итин тем самым возвышал свой голос против новых вооружённых провокаций, которые замышлялись многочисленными врагами молодой Советской республики.

Повесть «Урамбо» названа так по имени слона, которого англичанин мистер Грэди привёз в Петербург. Прослеживая историю этого великана, писатель знакомит читателя с самыми разными людьми, которых легко разделить на два лагеря. В одном из них – те, кому война выгодна. Это – Грэди, заинтересованный в том, чтобы продать России партию бракованных немецких пулемётов (он же весьма озабочен судьбой русских марганцевых залежей). Рядом с Грэди – газетные писаки, лишённые убеждений и остервенело разжигающие шовинизм, всякого рода «деятели», приветствующие начало первой мировой войны, но благополучно отсиживающиеся в тылу. Противоположный лагерь образуют те, кто вынужден идти воевать и гибнуть в этой войне. В их числе – Шеломин, молодой студент, чью жизнь оборвала пуля немецкого студента Фишера, тоже одетого в солдатскую шинель. Между тем «вольноопределяющийся» Фишер из Гейдельберга – «математик, мечтавший, как Шеломин, использовать внутриатомную энергию...»

Концовка повести – это, по существу, лаконичная фиксация положений, в которых оказались главные её персонажи:

Мистер Грэди телеграфировал синдикату: «Марганец наш. Выезжаю».

Надя (невеста Шеломина, ставшая любовницей Грэди) получила в качестве сувенира, о котором мечтала, каску, аккуратно пробитую трёхлинейной пулей, слегка попорченную кровью, но вполне продезинфицировакнную. Каска лежала на туалетном столике. Надя лежала на кровати в голубой пижаме, мистер Грэди – в полосатой.

Труп Шеломина лежал на полу, под рогожей, в избе, где помещался околоток.

За этим нарочито спокойным сообщением о судьбах героев повести угадывается клокочущее возмущение писателя бессмысленностью империалистической войны, её античеловечностью.

При чётком социальном решении повести, Итин отдал дань настроениям, столь свойственным его дарованию. Сюжетный узел, соединивший персонажей, – гибель Урамбо. Эта гибель предопределена именно биологическими мотивами. Шеломин, самый симпатичный автору герой, испытывает ту же жажду любви и охоты, которой объята вся природа, и люди, и животные («Шеломин думал, что везде в мире – в джунглях, в трущобах и дворцах каждая самка дразнит своего самца»). Итин распространяет биологическое начало и на события социального плана, недвусмысленно подчёркивая, что в этом – первопричина того выстрела, который послужил поводом для начала первой мировой войны: в Сараеве такой же юноша, как Шеломин, быть может, под влиянием такой же тоски, ненависти и любви всадил пулю «в слоновую тушу Франца-Фердинанда».

В почести, таким образом, соседствуют, не смешиваясь, два стилевых потока, границу между которыми легко провести, – сатирический и романтический. Это стилевое различие рождено двойственностью мировосприятия самого автора. Но при всех очевидных противоречиях повести Вивиана Итина «Урамбо» она заслуживает положительной оценки как одно из первых произведений советской прозы, разоблачавшей зачинщиков империалистических войн²².

С. 103: Крупнейшим очагом культурной и литературной жизни края к этому времени стал Новониколаевск, превратившийся в 1922 г. в административно-политический центр Западной Сибири. Начало издания в этом городе журнала «Сибирские огни» способствовало тому, что сюда потянулись писатели со всех сторон – из Иркутска и Красноярска, Омска и Барнаула. В Новониколаевском книжном издательстве выходили одна за другой книги сибирских поэтов И.Ерошина, П.Драверта, Г.Вяткина, В.Итина, сборник рассказов К.Урманова «Половодье», книга статей о современной литературе В.Правдухина «Творец, общество, искусство», сборники рассказов и повестей Л.Сейфуллиной.

С. 105: История «Сибирских огней» представляла собой наглядную и яркую картину становления советской литературы в Сибири, зеркало её живого литературного процесса во всём его многообразии, со всеми достижениями и издержками его роста. Журнал правдиво отражал на своих страницах грандиозные процессы преображения жизни под влиянием революции. Этому посвящались произведения В.Итина, А.Коптелова, М.Никитина, П.Стрижкова и многих других. /.../

Разнообразным и богатым был в эти годы поэтический отдел журнала. В нём печатались Д.Алтаузен, Н.Асеев, В.Вихлянцев, П.Драверт, И.Ерошин, В.Заводчиков, Н.Изонги, В.Итин, Л.Лесная, К.Львова, С.Марков, Е.Минин, И.Молчанов, В.Непомнящих, А.Пиотровский, Н.Янчевский и др.

С. 114: В феврале – марте 1928 г. группа АПП [Ассоциации пролетарских писателей] и отделение ССП [Сибирского союза писателей] вместе устроили в массовой аудитории 8 литературных вечеров, на которых с докладами и чтением своих произведений выступали В.Зазубрин, В.Итин, И.Ерошин, К.Урманов, Г.Павлов, Н.Феоктистов, С.Марков, Н.Анов.

С. 116: Единственный номер газеты СибАПП «Первый гвоздь» вышел 1 мая 1929 г. Кроме художественных произведений и очерков в ней были опубликованы критические материалы, характеризующие отношение СибАПП к группе «Настоящее» и Сибирскому союзу писателей. Борьба с «правой опасностью» была неоправданно сведена здесь к борьбе с ССП и «Сибирскими огнями». Извращённо толкуя «Страну будущего» В.Итина, «Борель» П.Петрова и другие опубликованные в журнале произведения, сибапповцы объявили их идеологически ошибочными.

С. 119-122: 22 ноября 1929 г. секретариат Сибкрайкома утвердил новую редакцию «Сибирских огней», куда вошли А.Высоцкий (ответственный редактор), П.Запорожский, Н.Чертова, В.Итин, А.Ансон. /.../

В Сибири такими носителями «промежуточных идеологических форм» в литературной жизни того времени считались, с одной стороны, поэты, вышедшие из среды старой мелкобуржуазной интеллигенции (Г.Вяткин, В.Итин, А.Балин, Н.Василевская и др.), а с другой – так называемые «крестьянские» писатели, «последние поэты деревни» (И.Ерошин, К.Беседин, А.Пиотровский). /.../

Вивиан Итин¹³⁵, как и А.Оленич-Гнененко, тоже сразу принял революцию, открыв её для себя при первых раскатах «выстрелов с матросской „Авроры”». По собственному признанию В.Итина, он «был искателем чудес, невероятных и прекрасных», тем не менее он нашёл в себе силы отказаться от «огромных», но бесцельных юношеских «мечтаний» и ушёл в «дремучий лес» жизни, «в снега и вьюги зим ужасных». В стихотворении «Возвращение» поэт делает первую попытку осмыслить свой опыт бойца революции, выразить свои впечатления от «первого оседлого года, считая с октября 1917». Однако «земные перегрузки» оказались слишком тяжелы для вчерашнего романтика, и он откровенно признаётся в своей душевной раздвоенности: «Нужно пальцы чувствовать на горле своего второго „я”».

Юношеские опыты В.Итина не отличались оригинальностью: обилие литературных штампов, набор «красивостей», порой приводящих к безвкусице, свидетельствовали ещё о незрелости его таланта. В итинских стихах предреволюционного периода часто встречались «блаженство», «зачарованная высь», «лучезарные грёзы», «голубое счастье», «голубые сны», «морей коралловый атолл» и т. д. В ряде стихотворений явственно звучали мотивы разочарования в жизни, непознаваемости истины, роковой судьбы поэта, мотив смерти-избавительницы («Эмпедокл», «Бесцельность», «Мне это необходимо, я знаю...», «Дух – словно океан огромный...»). Поэтизация страдания, свойственная многим ранним стихам В.Итина, их фразеология и интонация невольно наводили на мысль о подражании симвоистам.

Но постепенно у поэта начинают преобладать другие краски. Показательно его стихотворение «Синий жемчуг», в котором абстрактным «туманным наркозам» противостоят вполне конкретные винт и мотор (поэт, воспевая полёт Икара, переходит к прославлению человека, покоряющего на самолёте воздушную стихию).

В творчестве В.Итина периода 20-х годоа на первый план выходят напряжённые раздумья о современном мире, о «месте поэта в рабочем строю». В его стихах всё чаще прорываются строки, свидетельствующии о стремлении поэта найти краски для изображения событий революции и гражданской войны, запечатлеть высокие идеалы строителей нового мира:

Мы шли вперёд, и, словно камни рифов
Встречались избы тихих деревень...
Мы воскрешали время древних мифов!
И на штыках рождался новый день!
Наш новый день – начало испытаньям;
И снова в цепь рассыпались стрелки,
Стараясь отогреть своим дыханьем
Замёрзшие ружейные курки.
И снова грохот легендарной битвы,
И доблести высокой гордый лёт...
О, кто поймёт – проклятья иль молитвы
Бормочет, задыхаясь, пулемёт!

(«Наступление»)

Вехой, знаменующей решительный отход от книжной романтики первых литературных шагов и обращение к романтике, овеянной ветрами новой жизни, для Итина стала поэма «Солнце сердца» (1922).

Есть внутренняя закономерность в том, что свою поэму В.Итин посвятил Ларисе Рейснер. Несомненно, что это было не только данью их дружбе со студенческих времён, но и мерой восхищения женщиной-революционеркой, активной участницей гражданской войны: не без основания Ларису Рейснер считают прототипом женщины-комиссара в «Оптимистической трагедии» Вс.Вишневского.

С первых строк поэмы автор непривычно щедр на конкретные приметы места и времени («Кометы, шрапнель над Невою грызут истуканов дворца»), причём в подобных деталях нет ничего общего с эффективными, но расплывчатыми мазками, присущими раннему его творчеству. Иной смысл заключён и в тех строфах, где В.Итин, казалось бы, возвращается к излюбленным своим краскам:

В безмерные буйные бури
Мы бродим и бредим с тобой,
Что грёзы о светлой Гонгури
Витают над тёмной Землёй¹³⁶.

Здесь романтическая приподнятость воспринимается как сознательный приём, цель которого – подчеркнуть контраст между лучезарной, но весьма неопределённой мечтой и тяжким ратным трудом: только ценой пота и крови можно осуществить вековые чаяния.

О проклятье!
Ноги стёрты –
Сорок вёрст в пургу и вьюгу
        каждый день...
        Вёрсты,
        Вёрсты! –
Путь победный
Среди враждебных,
Дымных, тёмных,
Одиноких
Деревень¹³⁷.

Поэт славит подвиг борцов за революцию, готовых на новые жертвы по имя победы:

И если ночь вокруг темней,
Мы разбросаем маяками
В тайге и пропасти степей
Сердца, зажжённые кострами.

Поэму «Солнце сердца» завершают строфы, в которых воедино сплавлена мечта, поведшая людей в схватку, и действительность, преображённая мечтателями:

Здесь будет центр всемирных грёз,
Здесь – в беспредельной нашей шири!
И сказкой вспомнится гипноз
Пустынь таинственных Сибири.
Мечта иль явь? – наш путь один.
Дойдём, изнемогая в ранах.
Мы – в стихшем сердце урагана –
Бродило будущих лавин.
Сквозь бури, морозы и пламя
Я душу, как чудо, пронёс.
Привычное алое знамя
Лишь отблеск сиявших нам грёз.

Настойчивое стремление верно понять всю сложность и глубину, историческую закономерность и необходимость революционных преобразований никогда не затухало в душе В.Итина: в конце концов революционное, духовно здоровое начало победило в нём.

«Он ощутил и понял, – писал о поэте В.Правдухин, – на истории своего поэтического развития показал, что интеллигент не беззаконная комета „в кругу расчисленном светил”, а если и межпланетное существо, то и то лишь в теории; в жизни же, особенно в практике революции, он обязан стать самим собой, т.е. должен найти и определить, наконец, своё социальное гнездовье, если он не хочет остаться безличным материалом для удобрения почвы господствующих классов»¹³⁸.

В.Итин обрёл своё «социальное гнездовье», отдав революции весь жар своего поэтического сердца. Он имел моральное право обратиться к собратьям по поэтическому цеху:

Я
Приказываю: во что бы то ни стало
Перепрыгните через себя!
Это мало
Штопать заплаты веков
Меньше хижин, больше дворцов!
        Солнце, солнце –
        В сети поймать
        Сердце солнца –
        Моря и суши,
        А души
        Поэты должны сковать¹³⁹. /.../

С. 124: Состояние идейной и психологической смятенности, отразившееся в творчестве таких поэтов, как Г.Вяткин или В.Итин, не миновало и «крестьянских» поэтов Сибири.

С. 186: Центральный комитет ВКП(б) в специальном решении «О выступлении части сибирских литераторов и литературных организаций против Максима Горького» осудил эту клеветническую кампанию, квалифицировав её как «грубо ошибочную», «граничащую с хулиганством»²⁵². Обстановка в Новосибирске после этого оздоровилась, и В.Итин сообщал Горькому: «В последнее время крайком партии вынес несколько решений, коренным образом ликвидирующих прежнее отношение к писателям... Тираж «Сибирских огней» с будущего года удваивается. Удваивается гонорар...»²⁵³

С. 187: Насколько внимательно следил Горький за сибирскими изданиями, можно судить по такому эпизоду. В.Итин опубликовал в «Сибирских огнях» фантастический рассказ «Открытие Риэля», ранее под другим названием изданный отдельной книжкой. Вскоре он получил записку, в которой это обстоятельство было следующим образом отмечено Горьким: «„Открытие Риэля” было издано под титулом „Страна Гонгури” в Канске в 1922 г. Об этом Вам следовало упомянуть. Сделанные Вами исправления не очень украсили эту вещь. Однако, мне кажется, что Вы, пожалуй, смогли бы хорошо писать „фантастические” рассказы»²⁶². Поражённый осведомлённостью Горького, автор писал ему: «Я не сделал ссылки на „Страну Гонгури”, потому что это фантастическое издание почти никому не известно. Тираж, кажется, 800. Экземпляров 700, наверно, купили канские мужики на цигарки, так как „Страна Гонгури” была очень дешева – 20 000 рублей за штуку, а бумага подходящая»²⁶³.

С. 192: 26–29 января 1930 г. проходил II съезд Сибирского союза писателей, на котором 45 делегатов представляли 7 местных его организаций. В резолюции съезда по основным докладам А.Селивановского и председателя правления СПП В.Итина было сказано, что советский писатель обязан использовать в качестве тем для своих произведений основные общественные процессы современности: индустриализацию страны, коллективизацию сельского хозяйства, культурную революцию, переделку сознания людей, ибо «всё это создаёт широчайшие возможности для художественного творчества», «повышает социальную актуальность» его. Резолюция требовала «повести решительную борьбу с правой, главной опасностью в литературе»³.

С. 197: К судьбам крестьян-середняков, вставших в 30-е годы перед вопросом «с кем идти», обратился И.Г.Гольдберг в романе «Жизнь начинается сегодня» (1934). В.А.Итин считал его «лучшим романом этого известного писателя, если сравнить с другими произведениями, написанными им на современную тему»¹⁶.

С. 199: Характеризуя основные тенденции развития литературы Сибири 30-х годов, Вивиан Итин в статье «Внимание качеству культуры» уже как непреложный факт констатировал следующее: «Тема превращения отсталой страны – в страну крупной индустрии, вооружающуюся самой передовой современной техникой, в страну крупнейшего в мире социалистического земледелия, превращения мелкого собственника в колхозника, кочевника – в строителя социализма, малограмотного парня – в научного работника и т. п. – является и становится главной темой советской литературы в Сибири»¹⁹.

С. 209: Тема революции и гражданской войны в 30-е годы нашла многогранное отражение в обширном и разнообразном творчестве писателя [Петра Петрова]: он сочинял стихи, которые впоследствии В.Итин назвал «первыми ростками революционной поэзии в Сибири»⁴¹...

С. 218-219: В литературе Сибири 30-х годов, особенно в первой их половине, на передний план выдвинулся очерк – та художественная форма, которая наиболее зримо отвечала духу новой действительности своей строгой ориентацией на современность и оперативностью, публицистичностью и документализмом, смелостью вторжения в различные сферы «нехудожественного» материала, свободой сюжетно-тематического построения. Очерк в 30-е годы стал ведущим жанром сибирской литературы: чертами очеркизма в этот период были отмечены и проза, и драма, и поэзия. Плодотворно работали в жанре очерка П.Стрижков, Е.Минин, А.Коптелов, М.Никитин, В.Итин, Н.Емельянова, А.Герман, А.Шугаев, А.Куликов, И.Магид, Н.Алексеев и многие другие.

С. 224-225: Сибирская критика, часто обращавшаяся к вопросам развития очерковой литературы, была строгой и придирчивой в оценке идейно-художественных достоинств многих произведений этого жанра⁷⁰. И тем важнее отметить её благожелательное отношение к очерку Вивиана Итина «Выход к морю». Содержание этого большого очеркового повествования хорошо передано в рецензии, написанной вслед за изданием «Выхода к морю» отдельной книгой (1931): «Пропаганда Северного морского пути – вот задача, которую поставил себе автор. Он не только доказывает доступность и рентабельность торговли с заграницей этим путём. Он при каждом случае указывает на необходимость освоения северных окраин, на их несметные богатства, разрушая попутно представление об „ужасах” северной жизни. „Север нисколько не хуже юга... на севере люди становятся крепче... Пролетарская революция должна позвать миллионы из насиженных и скучных своих мест. Иных позвать, иных взять за шиворот”»⁷¹.

Север не был кратковременным увлечением Итина – ещё в 1926 г. он стал участником гидрографической экспедиции в Карском море, совершил путешествие по Енисею до впадения его в океан, а летом 1929 г. на борту ледокола «Красин» дошёл Северным морским путём до ленинграда. Ещё никому до этого похода не удавалось совершить путешествие морем из Новосибирска в Ленинград. Именно об этом уникальном плавании писатель и поведал в очерках «Выход к морю».

Очерки «Восточный вариант» (первые из них были опубликованы в «Сибирских огнях» в 1933 г.) Итин создал на материале своего путешествия на Дальний Восток, а затем по морям, омывающим Курилы, Камчатку и Чукотку, вплоть до устья Колымы. Отстаивая идею освоения Северного морского пути, писатель не только много сделал, чтобы популяризировать это новаторское решение проблемы, но и страстно полемизировал с теми, кто оспаривал эту идею, в частности, со сторонниками прокладки вдоль северного побережья страны железнодорожного полотна.

Конечно, Вивиана Итина привлекла не только практическая сторона, но и романтика покорения Севера. Предшествующим шагом в романтическом «освоении мира» для писателя было обращение к «авиационной» теме: он воспевал мужство лётчиков, восхищался силой человеческого разума, изображая своих героев как людей особых, избранных, стоящих выше других, как гордых одиночек.

Приход к арктической теме знаменовал новый этап в литературной эволюции Итина: не изменяя своей привязанности к романтическому, он увидел подлинную романтику в повседневном труде полярных моряков, в возможности поставить на службе стране фантастические богатства Сибири, в поисках наиболее рациональных решений ряда хозяйственных проблем.

Очерки Итина отличаются деловитостью, аргументированностью, глубоким знанием материала. В отличие от таких произведений, как «Заманщина», «Дорога на Ольхон», в основу содержания «Выхода к морю» положен принцип не только непосредственного наблюдения и изучения действительности, но и предварительного теоретического исследования проблемы. Отсюда обращение к документу, научной литературе, ссылки на авторитет специалистов, отсюда эффект столкновения прежнего, дореволюционного опыта освоения северных окраин с социалистическим, к котором причастен и сам очеркист.

Стиль «Выхода к морю» отличается яркой эмоциональной окрашенностью, подчёркнуто «личностной» манерой повествования. В.Итин не считает необходимым скрывать своё авторское «я» за безликим образом повествователя: здесь «лирический герой» – живое действующее лицо, активная личность, неповторимый характер, и причастность его к событиям не формальная, а подлинная и глубокая. Это не сразу было понято критикой 30-х годов. Отсюда и упрёки её в том, что у автора «Выхода к морю» «слишком большое значение имеют его субъективные переживания»⁷².

Один из пионеров очеркового жанра в Сибири Вивиан Итин много сделал для его развития, предопределил его дальнейшее движение во времени. Как редактор «Сибирских огней», он способствовал регулярной публикации очерков Максимилиана Кравкова, Петра Стрижкова, молодого Леонида Мартынова и других своих соратников по очерковому жанру, которых он обогатил и собственным опытом, и темпераментом публициста⁷³.

С. 268: 30-е годы особенно плодовиты в поэтической Сибири. Зрелые и интересные произведения продолжают создавать «старики» (Г.Вяткин, В.Итин, А.Балин, Н.Алексеев).

С. 269: «Старики» активно вмешивались в жизнь. Так, в стихотворных произведениях В.Итина туманные «всемирные солнечный грёзы» уступили место трудовым подвигам народа-созидателя.

С. 271: Большинство поэтических произведений 20-х – начала 30-х годов о революции и гражданской войне было написано в ярко выраженной романтической манере (поэмы и стихи В.Итина, И.Уткина, Д.Алтаузена, В.Саянова, И.Молчанова-Сибирского, Г.Павлова).

С. 292-293: Встреча сибирских писателей с французским литератором и искусствоведом Анри Мальро после его поездки по Горному Алтаю. Первый ряд (справа налево): Анри Мальро, Вивиан Итин, Никандр Алексеев. Второй ряд: Афанасий Коптелов, Александр Ансон, Николай Кудрявцев, Кондратий Урманов, Павел Кучияк.

Фотография 1934 г.

Очерки русской литературы Сибири. Т. 2. – Новосибирск: Наука, 1982. – С. С. 36, 69-72, 103, 105, 114, 116, 119-122, 124, 186-187, 192, 197, 199, 209, 219, 224-225, 268-269, 271, 292-293, 300.